В издательстве "Аграф" вышла книга: Ю.Н. Тынянов. Литературная эволюция. Избранные труды. Составление, вступительная статья и комментарий Вл. Новикова.
Избранные труды - это, конечно, заявка. Мы сейчас не будем обсуждать качество работы составителя. Достаточно того, что этот том дает нам очередной повод поверить алгеброй тыняновских рассуждений о литературе дисгармонию нынешнего литпроцесса или как это еще называется. Являясь патологическим оптимистом, будучи на всю жизнь убежденным в том, что словесное искусство развивается в правильном направлении, я раскрываю "Эволюцию" Юрия Тынянова и натыкаюсь в статье об Эренбурге на такой пассаж:

Успех "Хулио Хкренито" не был неожиданным. Русская проза испытывает кризис. (Впрочем. и поэзия испытывает кризис. Вообще, трудно вспомнить то время, когда они кризиса не испытывали. История русской литературы ХХ века есть непрерывная история кризисов, - тоже что-то в роде "Гибели Европы".)
Малая форма, новелла и рассказ, прошли свой путь. Психологические завитки импреесионизма и словесная орнаментика сказа ее омолодили ненадолго.Принцип новой конструкции вырисовывался по противоречию: малая форма родила принцип большой формы. Псоел рассказа все осознали необходимость романа.

Что происходит сегодня?
От местных литераторов со всех сторон слышу, что они - все как один! - пишут романы. Ни один, правда, еще ничего не написал.  (Сильнее всех продвинулся Айдар Хусаинов - целых, говорит, три страницы!)
После "Взятия Измаила" Михаила Шишкина - это сочинение больше похоже на клубок исторических противоречий, может быть, это и есть настоящее определение романа - последовало "<нрзб>" Сергея Гандлевского - там уже не клубок, но целый клуб, клубище, потому что личностнее и печальнее - до того, что читать тяжело, просто невозможно. Последовало - и кажется, скоро, точнее, в декабре С.Г. таки дадут Букера. Все к тому идет - ну не присуждать же престижную премию за провальный "Лед" или что-то, совершенно никем не читанное.
Что испытывает русская проза - то есть вся в совокупности, - судить не берусь. Романов в этой стране по определению быть не может много, ибо мы испытываем тяготение к Роману - то есть чтобы непременно получилось нечто, подобное "Войне и миру". Эпопея, энциклопедия, учебник домоводства! Правда, мой шестнадцатилетний сын утверждает, что Лев Николаевич писал скучно, а про Сорокина я с ним заговаривать не решаюсь. И не уверен также, что он, отпрыск, одолеет, скажем том Клеха - для этого все же требуется интеллектуальная подготовка или опыт жизни, например, в Карпатах. А уж "Голем" Андрея Левкина и вовсе - ребус для отрока. Голем - это куда?
Тут я ловлю себя на том, что в моих читательских увлечениях тоже отражается перманентный кризис русской литературы. Мои увлечения последних четырех-пяти лет образуют дугу: Левкин - Рига, Буйда - Калининград, Игорь Клех - Львов. Все какие-то странные точки на бывшей советской карте. Восточный диван, обращенный лицом на запад (можно и "на Запад" написать). Все эти прозаики, кажется, ныне преспокойно живут в Москве, а нам, только наезжающим в столицу время от времени, все кажется, что атмосфера их не совсем, что ли, российской прозы, написанной, впрочем, по-русски, и есть пространство будущих романов. Тесно жить и трудно дышать, зато писать помогает. Ведь мы же филологи - нам чем хуже, тем лучше. Чем печальнее, тем трагичнее. Чем трагичнее, тем эстетичнее. И да здравствует метафизика, занявшая ныне место диалектики.
"Поминки по Калимаху" - так озаглавлена повесть И.К. Возможно, Джойс и не виноват... Существование в других мирах, в пространстве, где можно размышлять и писать стихи, а также быть безумно влюбленным, - нормальное существоание в текстовых рамках для живого человека невозможно.
Постмодернизм должен помереть или просто закончиться. Но у него еще будут жертвы - в отдаленной истории. В прошлой и будущей.
Львовский прозаик путает историю и жизнь, трактат и прозу, искусство и реальность. Все это говорит о том, что он ведает, что творит.
Кстати, что касается все равно Клеха. Его сборник под названием "Охота на фазана" и, если не ошибаюсь, открывает серию издательства "МК-периодика" под уютным названием "Современная библиотека для чтения". И кажется, г-н Клех и есть составитель следующих книг этой серии.
Еще я чуть не забыл упомянуть Романа Сенчина с его "Минусом". Так называется книга его прозы, вышедшая в издательстве "Эксмо-пресс" (серия "Современная проза"). Возможно, Сенчин уже написал роман. Во всяком случае, я знаю точно: направление он основал - оно называется, по-моему, минус-реализмом. Ничего лишнего! Вопрос лишь в том, достаточно ли нелишнего в прозе прозаика?
Так что успех неразборчивостей Гандлевского не был неожиданным. Гандлевский вообще - такое зеркало, в котором отражается апатичное спокойствие русской литературной жизни. До тех пор, пока не явится Владимир Шаров с "Воскрешением Лазаря" ("Знамя", 2002, №№ 8, 9)...

Большой стиль - дело медленное, требующее не только бюджетных затрат, но и энтузизма масс, который, увы, невозможен именно что без стиля.

Так пишет в новой газете "Консерватор", № 3, Андрей Левкин. Понятно, не про литературу. Стиль - это не человек, но народ. Который теперь книжек не читает. Но - внимание, писатели! - все чего-то ждет... То ли почтальона с переводом, то ли переписчика с опросным листом.

Оказывается, за целый месяц ни одной записи! Позор!..
Что сказать в оправдание? Ничего не скажу.
Вот сейчас в Уфе проходят Аксаковские дни и - параллельно - Гуманитарный фестиваль. В понедельник открывается Книжный салон.
Сам Валентин Распутин приехал. Говорит, перед отъездом перечитал Аксакова и окончательно убедился в том, сколь велик был Сергей Тимофеевич.
Еще Распутин говорит, что нынешнее время ему не нравится, не любит он рока и Владимира Сорокина и потому солидарен с "Идущими вместе". Все-таки должна быть нравственная цензура!
А нравственное чувство, спрашиваю я, сидящий в зале. Нравственное чувство должно быть в человеках? И в какой степени цензурный комитет (иль управление), буде он создан идущими вместе с Распутиным, станет способствовать формированию такового возвышенного чувства?
Полагаю, что ни в какой не будет.
Комитеты у нас обычно отдельно от всяких чувств. Особенно возвышенных.
Хотя купил я тут как-то книжку под названием, извините, "ЁПС" (Ерофеев, Пригов, Сорокин) и даже полистал-почитал ее - и душа моя уязвлена стала. Пусто мне сделалось с этими попугайчиками и одиноко.
Литература, ежели ее читать, - опустошение или наполнение?
Ну и решил я убежать от своей малохудожественной хандры куда подальше. Сел в поезд Уфа - Москва и поехал. А в столице на углу Большой Садовой и Малой Бронной зашел в редакцию журнала "Знамя". А там, непосредственно в кабинете главного редактора, - выставка произведений изобразительного искусства Нины Горлановой, любимой мною писательницы из Перми. Глянул я на эти дощечки из ДВП - и как-то сразу мне стало все понятно. Стало понятно, что искусство должно служить... Нет, не народу, а людям.
(Я тогда еще не был знаком с теорией г-на Распутина В. о том, что не всякое население - народ, к нему, великому, на самом деле относятся только лучшие представители. Непонятно только, каким образом эти лучшие определяются. Видимо, голосование по этому вопросу тайное-претайное).
Людям нужно, чтобы в доме на стенке висело нечто - например, рыбка работы Нины Викторовны.
Не обязательно именно в моем, а вообще.
Искусство должно любить жизнь, которая от этой любви станет еще прекраснее.
Вот и главный редактор "Знамени" г-н Чупринин так считает.
Вернее, я не знаю точно, что Сергей Иванович считает. Но показал он мне первый том энциклопедии "Новая Россия: мир литературы", о которой так долго говорили в этой редакции. Между прочим, в составлении этого справочника и Горланова участвовала, и  я тоже руку приложил.
Полистав толстый том и найдя в нем даже самого себя, я окончательно убедился, что смысл писательских занятий все-таки в сложении, а не в вычитании.
И что же мы дальше будем складывать?
Думаю, что-нибудь сложится, если неустанно водить ручкой по бумаге, кисточкой по ДВП, если беспрерывно колотить по клавиатуре компьютера.
Между прочим, Ассоциация русской современной словесности готовится к очередным Григорьевским чтениям. Если я правильно понял, говорить на ней академики будут о толстых журналах, словно бы уходящих в подполье.
Бывшее национальное достояние становится чем-то случайным и необязательным даже в литературной жизни - и возможно, именно это означает, что у нас теперь демократия. Зачем же всем читать один и тот же "Новый мир", если есть "Плейбой", "Птюч" и многое разное другое...
Все-таки нехорошая эта привычка - читать.
Хотя... нам ли судить о качестве наших же привычек?





 

БОЧКОТАРА НОН-СТОП

В поисках жанра

Не успеваю проверить цитаты. Выдаю чужие слова за свои.
Тексты Аксенова уже давно растащены на цитаты. Разворованы. Усвоены. Освоены.
В “Крутом маршруте” его матери Евгении Гинзбург - тоже не проверил, но так помню - есть эпизод: героиня в тюрьме вспоминает сына Ваську, который перед сном просит: “Мама, укрой меня платочком”.
Первое мовистское произведение будущего классика антисоветской (по духу) литературы.
В когдатошней “Юности”, посвященной юбилею Валентина Катаева, Аксенов описывал советского классика, кажется так: с фонариками в глазах...
Валентин Петрович, к которому в Переделкино нагрянула банда молодых писателей, кричит в дом: “Эстер, приехали мовисты!”...
Я читал это в отрочестве - и каждое слово казалось паролем.
Надо сказать, что в какие-то там шестисемидесятые годы слово мовизм означало почти что антисоцреализм. Противобетон.
Тем более что партия и правительство в те поры были сильно озабочены нравственным совершеннством советского человека. И считалось, что “Коллеги” вообще-то не образец, а уж подавно герои каких-нибудь “Апельсинов из Марокко”.
Все эти фонарики в глазах и в слоге-стиле всегда кого-нибудь раздражали.
И если теперь коммунисты не правят, но находятся другие раздражающиеся, правоверные, которые раздражаются даже в Америке, где Василий Аксенов профессорствует.

Я увидел ту хитрую машину, которую когда-то мы разломали в баньке. Конструкция была та же в принципе, но только более сложная, более величественная. Машина была в движении, вращались колесе, большие и малые, бесшумно двигались спицы рычаши, скользили по блокам ременные передачи, и только слабо пощелкивала маленькая дощечка.
-Помнишь? - шепотом спросил Дикой.
-Помню, - тоже шепотом ответил я.

Между прочим, героя рассказа зовут, как и отца Аксенова, Павел. Бывший секретарь Казанского горкома партии Павел Аксенов из лагеря вернулся.

Дощечка щелкала, словно отстукивая годы нашей жизни во все ее пределы, а также за пределами, вперед и назад, и неизвестно уже куда катили эти бесшумные колеса...

Это называлось в послеоттепель городская проза, молодежная проза, исповедальная проза...
Сейчас перечитываю - и не понимаю всего этого критического словоблудия. Просто русская проза.
Тут есть какой-то вечночеховский элемент.
Доктор Чехов. Доктор Аксенов.
Моя коллега Илюзя Капкаева рассказывала, что ее мама Неля Закиевна училась в Казанском медицинском вместе с будущим писателем. Когда отмечался тридцатилетний юбилей выпуска, Василь Павлович прислал теплую телеграмму.

Мне стало не по себе.
-Забавная штука, - сказал я насмешливым голосом, чтобы взбодриться. - Для чего все-таки она? А, Дикой?
Я впервые назвал его Диким.
-Просто, Павлуша, для движения, - опять же шепотом ответил он, не отрывая взгляда от колес.

Не помню точно, кто из уфимских библиотекарей мне рассказывал, как прятали книги Василия Аксенова в те годы, когда их из библиотек полагалось изымать. Главлит рассылал такой черный список. Полагалось изъять, уничтожить и составить соответствующий список. Не всем ведь читальным залам спецхран полагался.
Не помню, кто... Но рассказ был такой:
-Еще чего! “Коллег” уничтожать!.. Ну акт мы липовый составили. Я собрала и Аксенова, и “Один день Ивана Денисовича”, завернула в газету, а сверток - на подоконник. И... забыла про него. А тут комиссия. Ладно, за занавеску не заглянули...
Этот писатель в своем движении не совпадал с тем, как ворочалсиь мысли в головах цекистов-чекистов и прочих идеологов.
“Говорил он только то, что думал.
И от слов своих не оступался”...
Говорил и писал.

Течет по России река. Поверх реки плывет Бочкотара, поет. Понизу реки плывут угри кольчатые, изумрудные, вьюны розовые, рыба камбала переливчатая...
Плывет Бочкотара в далекие моря, а путь ее бесконечен.
А в далеких морях на луговом острове ждет Бочкотару в росной траве Хороший Человек, веселый и спокойный.
Он ждет всегда.

Аксенов писал в “Юности” про джаз и Алексея Козлова.
Тоже диссидент от культуры.
Про кактусы, по-моему, и Нани Брегвадзе.
Вот вам и порожняя тара. Плывущая по реке.

Клянусь, мы так не договаривались! Не договаривались мы, что Аксенову будет когда-то 70 лет, а мне где-то около этого...

Это - Анатолий Гладилин в недавних  “Московских новостях”.
Писателем быть трудно, даже если он пишет быстро.
В Советском Союзе писателем было быть почти невозможно, но они были.
Не думайте, что я про Союз писателей говорю.
Я говорю про нашу жизнь, в которой всегда есть потребность в тексте - он также бесконечен. Как житье-бытье человеков. Для моего поколения Аксенов - одно из первых имен.

Не успеваю сверить цитаты. В Европе наводнение. По Влтаве и Эльбе, по рекам и морям плывет затоваренная Бочкотара. Плывет... Куда ж нам плыть?



 

 

Лето катастроф...
Однако не только. Маем-июнем датирован третий в этом году номер журнала "Вопросы литературы".
Признаюсь честно, зачитался. Особенно тронула подборка "Булат Окуджава: его круг, его век".
Булат Окудажава, с песнями которого на устах мы прожили часть своей жизни, не так прост ля понимания, как кажется неискушенному читателю-слушателю. Тут есть о чем подумать и ученым, и критикам. Журнал предлагает читателям некоторые материалы Второй международной конференции, посвященной творчеству писателя.
Н. Богомолов:
Общего поля у Булата Окуджавы и массовой культуры не существует. Они работают принципиально по-разному, и художественный мир первого, выжженный второй, не способен ничего никому сказать. Он настолько глубоко продуман, что существует лишь в авторской трактовке или в чрезвычайно тщательном переводе на другой художественный язык, предусматривающий не тождественный, но адекватно насыщенное смыслами восприятие.
Ему отчасти противоречит М. Чудакова:
Чтобы увидеть мето Булата Окуджавы во всем огромном контексте, который нужно назвать русская отечественная литература советского времени, приходится обратиться к давнему времени - к середине 1930-х годов, когда произошлло вымывание лирики из публикуемой поэзии.
В то время, о котором толкует М. Чудакова, не существовало так называемой массовой культуры. Культура для масс - нечто другое. Военно-спортивные марши бодрили душу и повышали производительность труда. Иного смысла у песен быть не могло.
Окуджава, может быть, - тоже культура для масс, - для масс, освобождающихся из-под пресса советских представлений. И то, что часть этих масс убежала позже к Пугачевой - вполне объяснимо. С горки ехать лече, чем тащить салазки на горку. Булат Окуджава все-таки требует от слушателя небольших, но усилий.
После перестройки и постперестройки средний читатель-слушатель устал от борьбы принципов. Никто ведь не признается в своей беспринципности!..
Вот как об этом писал Окуджава:

О, фантазии на темы
торжества добра над злом!
В рамках солнечной системы
вы отправлены на слом.

Торжествует эта свалка
и грохочет, как прибой...
Мне фантазий тех не жалко -
я грущу о нас с тобой.

Выходные данные нового сборника: Булат Окуджава. Под управлением любви. Лирика. 70-е - 90-е. - Екатеринбург: “У-Фактория”, 2002.
Стихотворение, процитированное мною, посвящено Владимиру Войновичу.
М.Чудакова, коснувшаяся в своей статье в "Вопросах литературы" темы необходимости лирики в послевоенный период, заканчивает свою работу такими словами:
Так лирика, на русской почве XX века "в штыки неоднократно атакованная" и к середине 30-х почти исчезнувшая, возвращалась в русскую поэзию на штыках великой войны - с тем, чтобы после великой победы вновь замереть на целое десятилетие и затем возродиться под звуки гитары Булата Окуджавы непредвиенно сильным, едва ли не общенаиоанльным резонансом.
Мощно, потому что чересчур оптимистично. Вырасли дети, которые знать не желают ни Галича, ни Окуджаву, а Высоцкий для них - песни "тюрьмы и ссылки". Торжество добра над злом невозможно, потому что зло подчас занимает позиции добра. Наступает и наступает. Гений Окудажва или нет, но он всего лишь поэт. И не решает социальных задач. Хотя... прав Олег Клинг, что
в сознании современников Окуджава как раз и былвоплощением верности самому себе в любых исторических условиях.
Свалка грохочет не сама по себе, а потому что грохот этот кому-то кажется гимном перемен.
Кстати, в "Московских новостях", № 30, Анатолий Гладилин пишет об Аксенове. Василию Павловичу исполнилось 70. Лично для меня он - Окуджава прозы... Ужасная формулировка, совершенно точно соответствующая нашим отроческим еще представлениям о литературе. Взявшись за руки, поэты-прозаики-драматурги, дружно-весело-радостно, напористо-мощно-энергично приветствуют идущего по росе Хорошего Человека в пыльном шлеме, полном высоких замыслов. Ибо такого общественная функция литературы как единого механизма.
Он, механизм, ныне раскатан на колесики. Может, и правильно.
Как писал Булат Шалвович (знаю, знаю, он теперь для многих не авторитет!):

Нам преподало Провиденье
не просто меру поведенья,
а горестный урок паденья;
и за кровный тот урок
кому тут выскажешь упрек -
пустых словес нагроможденье?

Однако же без паденья нет полета...

                                                                    

В "Московских новостях", № 27, - резкий текст Михаили Золотонова "Литерадурочка". Название для статьи, сообщает автор, заимствовано у Петра Андреевича Вяземского. Идеально этот термин подходит к тому фазису деградации русской художественной литературы, которую мы наблюдаем сейчас. Ну естественно, еще более подходит, чем, например, сумерки литературы, смерть Красной Армии, развал Союза (писателей?). И т.п., и т.д.
Процитировав очередную работу Михаила Золотоносова, приведя этот самый тезис об идеальной подходимости, можно бы и закончить запись.
Потому что во многом г-н критик прав. Ну, например, в том, что в литературном королевстве... не то чтобы все прогнило, но что-то не совсем так. Хотя... когда было совсем так?
Что же касается частностей...
А гигантские словесные массы таких авторов, как А. Азольский, М. Пророков, М. Шишкин или О. Славникова , а в смысле литературного качества все это ного хуже "Сибири" Георгия Маркова, или любого романа Юрия Бондарева.
Мне кажется, грешным делом, сравнение некорректно. Хотя бы потому, что так сравнить можно и хрен с пальцем, и сырое с вареным.
Другие времена требуют других сравнений.
И других компаратистов.
Дальше М.З. обругивает Маканина и Вишневецкую (плоский, как квадрат, человек).
И так лезет из этого текста (критического) тенденция. И знаете, какого рода? Ну почти по Войнич: я верил в вас как в Бога, а вы мне лгали всю жизнь... Ну не обязан Маканин всегда нравиться Золотоносову. Чего же сердиться, если вдруг в этот раз не сбылось?
Деградация, инфляция, караул - суперкризис (но это уже из Вознесенского)!..
Такие странные доктора, которые за каждым прыщиком видят гибель и полный абзац!..
А он, абзац, все-таки не полон. А она, гибель, еще не очевидна!... И не думаю, что это надо как-то аргументировать иначе, чем через то, что закон сохранения энергии относится и к литературе. И всякие там дурочки не собьют нас со светлого пути - через тернии к звездам.
И кстати, об этом говорит и странный диспут на страницах тех же "Московских новостей" - велик ли и могуч Солженицын или, напротив, могуч и велик. Сараскина против Войновича и наоборот. Да дался вам, ребята, этот фантаст!.. Этот обустроитель бедной России... Сейчас вот по стране едет в агитпоезде Жириновский. Время от времени встречается с народом - и это выглядит пародией не столько на Александра Исаевича, сколько на Ким Чен Ира... И даже на железнодорожных комиссаров в пыльных шлемах.
Любое мессианство отвратительно, когда проходит время, отведенное для явления мессии.
Жаль, Михаил Золотоносов об этом промолчал. Видимо, миссия организатора очередных похорон-поминок кажется ему более значительной.
Борис Акунин, будучи просто Григорием Чхартишвили, утверждал еще в 1997 году (журнал "Знамя", № 4), что литература вышла на пенсию и может спокойно выращивать кактусы на подоконнике. Видимо, к этому занятию  литератор и приступил затем, засучив рукава. А теперь по этим кактусам в цвету и выравниваются растения на литературном огороде...
Печальная растительная жизнь... И если Михаил Золотоносов элементарно затеял очередную прополку, - что ж, тяпка ему в руки. Но нас - увольте.

Усилиями дизайнера Игоря Мадьянова и моими восстановлен сайт известного литературного критика Александра Касымова. Милости просим http://kx.mysign.ru.

Приглашаю приобрести книгу Александра Гайсовича Касымова "Критика и немного нежно". Подробнее о ней http://husainov.livejournal.com/319310.html

Мнение о ней Бахыта Кенжеева http://theodor22.livejournal.com/73637.html?view=1408933#t1408933

Мнение о ней Александра Левина   здесь. Кстати, две экз. я ему отправил дня три как.

В октябре этого года исполнилось  шестьдесят  лет известному литературному критику Александру Гайсовичу  Касымову. 4 декабря мы проводим вечер его памяти. Приглашаю всех, кто  знал,  кто помнит,кто ценит творчество и деятельность Александра Гайсовича. Вечер состоится в Иностранном  отделе библиотеки Валиди (Октябрьской Революции, 10).Начало в 18-00.